Я довольно много писала о Муратовой, обычно многословно объясняя, почему она мне не близка. Наверное, чуть ниже я еще раз сделаю попытку уточнить, почему так получилось, но, готовясь писать этот текст, я вдруг с удивлением поняла, что в первый раз за всю долгую историю знакомства с Муратовой я готова сказать, что люблю ее. Несмотря и вопреки, а еще лучше сказать, независимо ото всего. А причиной тому, вероятно, то, что Три истории — фильм, который более муратовский, чем какой-либо другой. Были у нее фильмы нежные и тонкие ("Познавая белый свет") или ернически презрительные ("Два в одном"), тяжелые и попроще, мрачные и полегче, красивые и посерее, какие бы они ни были, одно не подвергается сомнению — Муратова любит своих героев.
Для меня долго самым живописным персонажем в муратовском кино, а, может быть, даже в советско-российском, был именно истопник котельной, поэт, человек, вклеенный в реальность практически без зазора, но тем не менее фантасмагорический и нелепый. Вся среда его существования абсурдна донельзя. Это гомосексуалисты — тоже невозможно ненастоящие, это стихи, которые он пишет и читает под рев пламени, это его приятель, привезший к нему труп. Вообще три рассказа — три смерти, мелкие, бытовые и тем не очень настоящие, но эти три смерти — лишь повод оттенить жизнь, которая выглядит, может быть, уродливее, чем смерть.
Мне очень долго нравился этот персонаж, может быть, потому, что он такой мифический былинный стихотворец, соединивший в себе все наши творческие устремления. Но всегда существовал вопрос, который хотелось задать Муратовой, и который выявлял мое неприятие всей творческой манеры режиссера. Я говорила — мне уже не интересно знать, что у него внутри. Какие винтики, пружинки, опилки, слизь, грязь и пакость. Мне интересно знать, как это все, соединенное вместе, работает. Откуда в таком человеке берется такая страсть к творчеству? Но Муратова умеет только потрошить, а потрошеные герои оказываются в результате чучелами на ниточках, движимые лишь чужим дыханием и чувством.
В одном из фильмов Муратовой героиня Ренаты Литвиновой рассказывает о патологоанатоме, к которому на стол попала бывшая возлюбленная. Когда, после анатомирования, он ее зашивал, то выплюнул ей во вскрытую полость груди окурок и зашил. Вот именно так Муратова поступает со своими персонажами — последний плевок в разверстую грудь, как символ превосходства и как символ некоторого присвоения.
Вторая новелла из трех историй рассказывает о девушке, убивающей мать. Впрочем, ко всему в этой истории стоит применить слова как бы, вроде бы. Убийство женщины, много лет назад отказавшейся от ребенка, почти бессмысленно, какие уж тут счеты. Это понимает и героиня, которую играет бессменный товарищ Муратовой по кино Рената Литвинова. Поэтому-то она и примеривается к ситуации то так, то эдак, пытаясь понять себя и свое место в происходящем. Но она уже знает, что убийство принесет ей наслаждение — и убивает.
Третья новелла еще более прозаична — ребенок решил отравить чужого дедушку, потому что он мешает и ей, и маме. Невинность, поставленная на службу злу — это, по сути, резюме трех историй. Нет ни наивности, ни зла, все время от времени оказывается шиворот-навыворот, а если вы не верите, что так бывает, то разве вы чем-нибудь отличаетесь от этих людей? А муратовские персонажи снабжены всеми понятными нам приметами. Они плоть от плоти мы, и мыслями и поступками. В мелочах мы, похожи на нас, но в действие их приводит другой кукловод.
И покажите мне, как он это делает! — опять говорю я, но об этом Муратова молчит, а,может быть, и знает, что сказать, да не говорит.
"Кружись, кружись куколка!" — и перед глазами знакомый, безумный, игрушечный мир.
Медлительная, но очень такая... нуарная, что ли, краткометражка о мужике, который убил свою соседку, и теперь припёрся в котельную к своему знакомому, чтобы сжечь труп. Присущая, в общем-то, всей Муратовой медитативность в сочетании с типично её же, муратовской, сумасшедшинкой, дают здесь прямо-таки на диво хороший результат. Не смотря на то, что за всю новеллу в кадре практически ничего не происходит, смотрится очень легко, и даже держится определённый градус напряжения.
В главной роли — как всегда неподражаемый Маковецкий, причём, фильм был снят в тот относительно непродолжительный период, пока его кривляния ещё не надоели, и смотрелись более или менее оригинально. Здесь он как раз в своей роли: эдакий меланхолик-похуист, с какими-то загадочными закидонами, и неожиданными вспышками эмоций. Да, собственно, и остальные актёры из этой новеллы ужас как хороши. Чего стоит одно "Здравствуй. Вот и я", сказанное непонятно откуда появившимся пафосным голым мужиком.
Увы — сюжета в новелле при всех её достоинствах нет вообще никакого, поэтому и поставить более высокую оценку не могу.
Офелия. Оценка 2.
Для меня эта новелла этого фильма стоит вообще как бы особняком во всём современном кино. Дело в том, что после этой новеллы я понял, что Хомо Сапиенс — это не один вид, как считалось раньше. В рамках этого так называемого вида есть несколько различным видов, и некоторые из них вообще несовместимы. Например, я несовместим с Ренатой Литвиновой. В смысле, вообще несовместим. Я не могу жить с ней на одной планете. Наши виды являются естественными биологическими врагами.
Не потому, что она плохая, там, или я плохой. Нет. Это биология. Волки ведь едят зайцев не потому, что одни плохие, или другие. Просто у них судьба такая. Вот и здесь: либо я, либо Литвинова. Моя ненависть к её биологическому виду некоторое время была так сильна, что я снова и снова возвращался мыслями к этой новелле, пытаясь понять, что же меня так затронуло. Но так и не понял.
Сюжет у истории достаточно банальный. Среднестатистическая медсестра (Рената Литвинова) выросла в детском доме, и всю свою жизнь мечтала найти мать. Чтобы отомстить. Поэтому и медсестрой стала — и со временем получила доступ к документам об отказе от детей. Где и нашла свой собственный случай, и, естественно, свою биологическую мать. Которой и отомстила.
Снято всё типично по-муратовски, я даже расписывать не хочу. Литвинова играет себя. Остальные играют в театр дебилов. Единственный, кто в этом буратинизированном мире кажется живым человеком — это Охлобыстин. Его здоровый мужско-шовинистический похуизм, кажется, способен пережить и Литвинову, и меня, и конец света. Он с Литвиновой биологически совместим, что он и демонстрирует зрителям.
Пара неплохих находок. Особенно запомнилась старушка лет семидесяти, которая стояла посреди улицы и кричала в окно на втором этаже "Мама! Мама! Боже, что-то случилось! Мама, ты меня слышишь!" Ну, такое, Муратова as it is, в духе "мне насрать, что вам насрать". И Охлобыстин, конечно, запомнился, куда ж от него деваться.
Всё остальное — будто прошло мимо, потому что внимание на себя всё время оттягивала Литвинова. Она пугала меня. Она напрягала меня. Она творила со мной что-то неимоверное. Она — словно "чужой" из фильма Ридли Скотта — необъяснима, непонятна, непобедима и чудовищно враждебна всему тому, что я идентифицирую, как "свою реальность". Я не могу существовать с ней на одной планете. Или я, или она. Я должен её убить.
Оценка — 2, не за Литвинову, а за общую буратинность, банальность, и бессмысленность.
Девочка и смерть. Оценка 2,5.
Если предыдущей новелле я поставил 2 за общую буратинность, банальность и бессмысленность, то этой я поставил 2,5 за банальность.
Маленькие дети не знают, что такое смерть. Концепция жизни/смерти, как существования/несуществования формируется в голове только годам к тринадцати, и то человек обычно продолжает верить в собственное бессмертие по меньшей мере лет до тридцати, когда начинают умирать его родители. Известнейшая фраза девочки, наблюдавшейся у Перлза: "Я поняла, что папа умер, но почему он не пришёл к ужину?"
Для того, чтобы продемонстрировать этот феномен, Перлзу понадобилась одна фраза. Муратовой — полчаса.
Решительно ничего такого, что стОило бы показать, в новелле нет. Маленькая девочка сидит с дедушкой, который не любит её маму (свою невестку), потому что та — воровка. И девочку недолюбливает, хотя очень хочет воспитать из неё что-то хорошее. Для этого он ей всё запрещает. А она — не будь дурой — насыпает ему в чай крысиный яд, смотрит, как он отбрасывает коньки, и радостно бежит дальше с криком "это нельзя! Это нельзя! Это нельзя!"
Вы уж извините, что я вам всё рассказал, но — чесслово — почитайте лучше у меня, и не смотрите. Банальность. Банальность. Банальность. Муратова б ещё сняла кино о том, что красть — грешно. И обзываться некрасиво.
В целом, именно после первого просмотра "Трёх историй" я сформулировал для себя два очень важных тезиса о современном кино.
Первое. Я не люблю кино Киры Муратовой.
Второе. Я должен убить Ренату Литвинову. Если кто-то может мне в этом помочь — пишите на мыло.